Чего Запад до сих пор Не понимает в России

Последние несколько месяцев западные СМИ пестрят заголовками о том, что Владимир Путин находится под растущим давлением, что назревает переворот или что его хватка власти наконец-то начала слабеть. Украина продолжает повышать цену российской геноцидальной войны, методично обнажая уязвимости, которые Кремль десятилетиями пытался скрыть, — и многие снова задаются одними и теми же знакомыми вопросами: не приближается ли режим к точке излома? Кто в итоге сменит Путина? И что будет после него?

Каждый раз, когда появляется очередной такой заголовок и кто-то задаёт мне эти вопросы, я отвечаю одно и то же. Повторяя этот ответ годами, я решила наконец разобрать всё подробно — потому что именно здесь кроется одно из главных заблуждений, формирующих мышление журналистов, политиков и людей, пристально следящих за Россией. Слишком многое в выходящих анализах по-прежнему рассматривает Россию через западную оптику — исходя из допущения, что её институты функционируют так же, как наши, или что смена лица в Кремле каким-то образом меняет саму систему.

Одна из вещей, которые я повторяю годами: Путин не создал эту систему. Он — симптом системы, породившей Сталина, Брежнева и прочих. Задолго до того, как Путин пришёл в политику, российские спецслужбы потратили поколения на оттачивание репрессий, кровавых имперских завоеваний, информационной войны, активных мероприятий, политических убийств, агентуры влияния, коррупции как инструмента государственного управления и систематического устранения всех, кто воспринимается как угроза государству. Путин унаследовал эти институты, укрепил и осовременил их, адаптировав к XXI веку, — но он определённо не изобретал их. Чтобы понять Россию, надо перестать смотреть исключительно на человека, сидящего в кремлёвском кабинете, и начать смотреть на систему, пережившую царей, революции, крах Советского Союза и каждого лидера, приходившего до Путина.

Эту преемственность трудно игнорировать, если однажды начать её замечать. Ещё до того, как большевики захватили власть, царская Охранка — тайная полиция Российской империи, созданная в конце XIX века, — уже выстроила обширный репрессивный аппарат, основанный на слежке, внедрении, осведомителях, политических репрессиях, тайных операциях, контрразведке, шпионаже и подавлении инакомыслия. Большевики захватили его и попросту расширили. ЧК Феликса Дзержинского институционализировала террор внутри страны в невиданных масштабах, после чего эволюционировала в ГПУ, НКВД, КГБ и в конечном счёте в сегодняшние ФСБ и СВР. Менялись названия и форма, но базовые принципы управления оставались неизменными.

Спецслужбы никогда не были просто разведывательными органами. Они были становым хребтом российского государства. Ещё один момент, который западные политики устойчиво не способны понять: российские спецслужбы — это не аналог западных разведывательных или правоохранительных органов, потому что они выполняют принципиально иную роль внутри российского государства.

На протяжении более чем столетия они пронизали собой практически все сферы российского общества, распространив своё влияние далеко за пределы сбора разведданных — на политику, армию, правоохранительные органы, судебную систему, государственные корпорации, стратегические отрасли, банковский сектор, частный бизнес, организованную преступность, СМИ, академические круги, аналитические центры, культуру, Церковь и бесчисленное множество других институтов.

Ту же преемственность можно проследить даже в институтах, которые мало кому придёт в голову ассоциировать со спецслужбами. Задолго до захвата власти большевиками Русская православная церковь была глубоко переплетена с царским государством: Охранка использовала духовенство, осведомителей и церковные сети для отслеживания инакомыслия и укрепления лояльности империи. После революции эти отношения были насильственно разрушены — новый режим уничтожил тысячи священнослужителей, сжигал, грабил и разрушал храмы, конфисковывал церковное имущество и развернул одну из крупнейших в истории кампаний государственного преследования.

Иосиф Сталин, атеист, продолжал эти гонения годами, прежде чем резко изменил политику во время Второй мировой войны — не потому, что внезапно обрёл веру, а потому, что осознал ценность Церкви как ещё одного инструмента для мобилизации патриотизма, укрепления национального единства в военное время и проецирования советского влияния. Церковь была восстановлена под бдительным присмотром НКГБ, а затем и КГБ, который прочно поставил её под государственный контроль через вербовку духовенства, взращивание лояльной иерархии и использование религиозных институтов для сбора разведданных, шпионажа, операций влияния и пропаганды как внутри страны, так и за рубежом.

Эти отношения не исчезли с распадом Советского Союза. Они просто снова адаптировались. Сегодня Московский патриархат во главе с патриархом Кириллом — в советское время служившим в КГБ под псевдонимом «Михайлов» — остаётся одним из наиболее эффективных инструментов влияния Кремля в Европе, на Балканах, в США, Африке и за их пределами. Расследования в нескольких странах документально зафиксировали использование приходов Русской православной церкви для шпионажа, операций влияния, пропаганды, а в ряде случаев — для прикрытия и тылового обеспечения российских разведчиков.

Тот же шаблон повторяется на протяжении всей российской истории. Задолго до того, как кто-либо услышал словосочетание «гибридная война», советская разведка пестовала агентов влияния, финансировала подставные организации, фабриковала документы, вмешивалась в демократическую политику, манипулировала иностранными СМИ и проводила одни из крупнейших в истории дезинформационных операций. Один из примеров — за десятилетия до появления социальных сетей — операция «ИНФЕКЦИЯ», ложно возлагавшая на Соединённые Штаты ответственность за создание СПИДа. Сегодняшняя информационная война — не изобретение Путина, а эволюция методов, которые спецслужбы оттачивали поколениями.

Советская разведка также поддерживала множество экстремистских движений и террористических организаций на нескольких континентах, одновременно изображая себя поборником «мира». Даже методы внутренних репрессий демонстрируют преемственность. При Сталине, а затем при Леониде Брежневе и Юрии Андропове советские власти ставили диссидентам диагноз «вялотекущая шизофрения» и помещали их в психиатрические больницы — потому что критика государства трактовалась как свидетельство психического заболевания. Десятилетия спустя психиатрическое задержание вернулось при Путине — наряду с тюремным заключением, отравлениями, убийствами и преследованием политических оппонентов и журналистов.

Нигде это непонимание не проявляется более вопиюще, чем в дискуссиях об Украине. Каждый февраль бесчисленные политики, журналисты и комментаторы говорят о «российском вторжении в Украину» так, будто оно началось в 2022 году. Более информированные справедливо указывают, что вторжение и война начались на самом деле в 2014-м. Но обе точки зрения упускают куда более масштабную историческую реальность: Россия оккупировала, разделяла, колонизировала и неоднократно пыталась стереть Украину и украинскую идентичность на протяжении столетий. Сталинский геноцид Голодомора целенаправленно уморил голодом от пяти до семи миллионов украинцев. Это происходило за десятилетия до того, как НАТО вообще появилось на свет, и задолго до того, как Кремль смог сфабриковать сегодняшние привычные оправдания своей геноцидальной агрессии.

Пропагандистский тезис о том, что Россия отвечает на расширение НАТО, рассыпается при самом поверхностном знании российской истории — потому что имперские амбиции Москвы в отношении Украины возникли задолго до Путина.

То же самое непонимание сформировало западное мышление после краха Советского Союза. Бориса Ельцина повсеместно превозносили как «демократического реформатора», окончательно порвавшего с репрессивным и имперским прошлым России. Пока Запад праздновал то, что считал своей победой в Холодной войне, куда меньше внимания уделялось тому факту, что спецслужбы пережили крах системы практически нетронутыми. Более того, Первая чеченская война продемонстрировала, что имперские амбиции России никуда не исчезли.

Хаотичная приватизация 1990-х породила новое мафиозное государство, в котором организованная преступность, коррумпированные госчиновники и действующие и бывшие сотрудники КГБ/ФСБ переплелись настолько тесно, что отделить одних от других зачастую стало невозможно. Под защитой крыши, обеспеченной спецслужбами и политическими связями, криминальные сети, политические инсайдеры и нарождающиеся бизнес-элиты накапливали колоссальные государственные активы, создав новый класс олигархов, чьё состояние в конечном счёте зависело не от верховенства закона или свободного рынка, а от их отношений с государством.

Если Запад не разобрался в Ельцине, то с Путиным он упустил всё окончательно. Его преподносили как реформатора и борца с коррупцией, который восстановит стабильность после жестокого хаоса 1990-х. Его приход к власти сопровождался серией терактов, организованных ФСБ. Взрывы жилых домов унесли жизни сотен россиян, и вину немедленно возложили на «чеченских террористов». Это стало катализатором для развязывания Второй чеченской войны и превратило мало кому известного бывшего агента КГБ и директора ФСБ в лидера, обещавшего навести порядок и защитить нацию.

Последовавший рязанский инцидент, когда местные власти обнаружили сотрудников ФСБ, закладывавших нечто похожее на взрывчатку в ещё одном жилом доме, а также разоблачения агента ФСБ Александра Литвиненко показали, что взрывы были организованы Путиным и тогдашним директором ФСБ Николаем Патрушевым. Бежав из России, Литвиненко публично обвинил ФСБ в осуществлении атак с целью возвести Путина во власть. В 2006 году он был убит в Лондоне радиоактивным полонием-210 — в убийстве, которое, по заключению британской стороны, было совершено Россией. Будь то политические убийства, отравления, тайные операции или кампании устрашения, — использование насилия и страха как инструментов тоже началось не с Путина.

Задолго до того, как Путин вошёл в Кремль, российские спецслужбы неоднократно прибегали к провокациям, сфабрикованным заговорам, манипулятивным нарративам, скрытому насилию и другим формам обмана для оправдания репрессий, консолидации власти, затыкания ртов инакомыслящим и фабрикации общественной поддержки государственной политики. Эта тактика действовала при царях, эволюционировала при Советском Союзе и продолжает определять политику Кремля сегодня.

Ещё одно заблуждение — представление, будто российские олигархи имеют какой-то контроль над Путиным. Отношения работают в строго противоположную сторону. Многие накопили колоссальные состояния на приватизации государственных активов в хаотичные 1990-е, но сохранили их только с позволения Кремля. Право собственности в России никогда по-настоящему не принадлежало частному лицу и существует лишь до тех пор, пока государство позволяет ему существовать.

Придя к власти, Путин заменил значительную часть ельцинской элиты на лоялистов из своих петербургских криминальных и чекистских сетей. Лояльность вознаграждалась огромным богатством, но лишь до тех пор, пока она служила интересам Кремля. В обмен на это от богатейших бизнесменов России ожидалось продвижение государственных интересов, финансирование кремлёвских приоритетов, использование своих международных деловых, политических и финансовых сетей по первому требованию, проведение злонамеренных операций влияния и выполнение любых других затребованных от них операций. Те, кто отказывался, лишались своих богатств, подвергались уголовному преследованию, заключались в тюрьму или изгонялись из страны. Любой, кто принимает огромное богатство за политическую независимость, ошибочно понимает, как функционирует российская система. Российские олигархи — не над государством, а ещё один его инструмент. И когда Кремль решает, что кто-то из них пережил свою полезность, стал политически неудобен или просто владеет активами, которые хочет получить кто-то более лояльный, — вчерашний миллиардер быстро становится сегодняшним преступником. Или, в российской манере, очередной крупный бизнесмен умудряется выпасть из окна, прежде чем государство перераспределит или попросту захватит его активы.

Пока многие на Западе считали, что одержали победу в Холодной войне, российские «ястребы» никогда не признавали поражения. Униженные крахом Советского Союза, они винили Запад, а не коррупцию, репрессии и провалы коммунистической системы. Они отступили, перегруппировались, адаптировались к новым политическим и экономическим реалиям и тихо принялись восстанавливать систему, которую многие на Западе считали рухнувшей. Постсоветский транзит позволил спецслужбам, их сетям и многим из их методов выжить, эволюционировать и со временем вновь выйти на передний план.

Один из самых показательных символов этой преемственности стоит у штаб-квартиры российской внешней разведки. Когда протестующие снесли памятник Феликсу Дзержинскому с Лубянской площади в 1991 году, многие праздновали это как символический конец советского государства госбезопасности. Но это было не так. Три с лишним десятилетия спустя Россия открыла новый памятник Дзержинскому у штаб-квартиры СВР, а Путин вернул имя Дзержинского Академии ФСБ. Вместо того чтобы относиться к основателю ВЧК — организатору массовых убийств — как к одной из самых тёмных фигур российской истории, Кремль открыто чествует его как часть своего институционального наследия.

Ничто из этого не означает, что Путин не является центральной фигурой. Он, несомненно, сформировал современную Россию, резко расширил её агрессию против Украины, Запада и за его пределами, усилил глобальную информационную войну и политическое вмешательство и несёт ответственность за бесчисленные преступления, военные преступления и геноцид. Но ошибка — считать, что Путин создал эту систему или что постпутинская Россия будет принципиально иной. Задолго до прихода Путина в политику российские спецслужбы уже пронизали собой практически каждый значимый институт государства, довели до совершенства репрессии, политическое насилие, информационную войну, имперские завоевания и активные мероприятия и пережили каждую политическую трансформацию, которую страна претерпевала на протяжении столетий. Устранение одного человека из Кремля не демонтирует систему, которая его породила.

Это та самая аналитическая ошибка, которую Запад совершил после краха Советского Союза и повторить которую он не может себе позволить. Россия меняла царей, генсеков, президентов, флаги, конституции и названия своих спецслужб — и всё же институты, сети, основополагающие принципы и имперское мировоззрение демонстрируют поразительную преемственность из поколения в поколение. Пока эти институты не изменятся, замена Путина на другое лицо в Кремле не преобразит российское государство.

Запад десятилетиями искал следующего российского реформатора — в то время как российские спецслужбы те же самые десятилетия обеспечивали выживание системы при любом, кто придёт следом. До тех пор, пока политики не перестанут спрашивать «кто после Путина?» и не начнут спрашивать «изменилась ли система, породившая его?», — они будут повторять одну и ту же ошибку снова и снова.

Автор: Olga Lautman

Источник: What the West Still Doesn't Understand About Russia